Destiny Wiki
Advertisement
Destiny Wiki
1647
страниц
Голоса видений

I. Темперамент[]

Ворон бросает мокрую флягу к ногам Эрис Морн. «Вода».

«Быстро ты обернулся». Эрис приседает над стопкой сосновых щепок, сложенных на толстом полене поверх обмазанного смолой мха. Она ударяет ножом по истертому огниву, высекая искру.

«Ночью тебя нетрудно заметить». Эрис бросает на него косой взгляд. Ворон отворачивается, подняв глаза к зловещему сиянию, которое исходит от темного осколка Странника. Его пробирает дрожь, и он вновь склоняет голову, глядя на занявшийся костер.

Эрис нарушает молчание: «Что заставило тебя вызваться добровольцем на эту операцию по избавлению? И на… другие?»

«Я хочу сделать что-то значимое там, где у других не хватает сил. Как и ты».

Она качает головой. «Нет», – бормочет Эрис.

Ворон наблюдает за тем, как она, обдумывая сказанное им, ловко раздувает огонь. Он переводит взгляд на далекий край леса и решает сменить тему. «Здесь осталось еще порядочно воинов Улья».

«Зато кошмаров нет», – замечает Эрис.

«Ты поэтому привела меня в это место? Мне… не хотелось сюда возвращаться». Ворон отступает от разгорающегося пламени.

Не дождавшись ответа, он задает главный вопрос:

«В чем была моя ошибка?»

«Ни в чем. Мы выбрали неверную стратегию. – Эрис встает, убирает огниво и нож, а затем подходит к нему и вглядывается в его лицо. – Мы попробуем провести ритуал еще раз».

«Угу», – отвечает Ворон сдавленным голосом. Эрис поднимает голову, и он видит, как зеленые сферы за ее повязкой сужаются.

Она указывает на изломанную глыбу, по поверхности которой прокатывается мутная рябь. «Даже этот пагубный осколок, отделенный от чистоты Странника, можно использовать во имя добра».

Костер ревет. Ворон склоняется над ним, чтобы спрятать глаза от ее взгляда и согреть руки. «Я знаю, на что он способен. Я применял его…»

«Когда из-за Красной войны Стражи потеряли Свет, были те, кто здесь вернул себе былую силу. Они заново выковали связь со Странником через шрам. Незаживающую рану», – продолжает она.

Эрис садится рядом с Вороном и отпивает из фляги. Охотник ждет, что она продолжит, но Эрис хранит молчание. Горящая растопка рассыпается горсткой золы; сквозь щели между ветками прорывается пламя, и в потоках нагретого воздуха парит пепел.

«Схожу наберу еще хвороста», – говорит Ворон, торопясь выйти из круга света.

«Ворон… костерки вроде этого помогли мне выжить в Адской пасти. Хвороста там отчаянно не хватало». Эрис берет ржавый прут, найденный в Топи, и тыкает им в сыплющий искрами костер. Она ворошит обугленные ветви; высматривает те, что не сгорели; подгребает их ближе к растопке. Огонь перекидывается на них, и становится теплее. «Когда впереди долгая ночь, нужно использовать то, что есть».

Она знает: он все понимает, но не усвоил этот урок.

Она передает ему прут; показывает, как поддерживать жар, как извлечь пользу из остатков. Как воспрять из пепла.

Они разговаривают, по очереди приглядывая за костром в сгущающейся ночи. Тепло умиротворяет, плечи расслабляются, и Ворон опускает капюшон.

Когда огонь наконец затухает, Эрис говорит, указав на угли: «А вот теперь можешь принести еще».

Ворон улыбается и встает на ноги. «Эрис… ты пробовала вернуть себе Свет?»

«Нет смысла жить прошлым».

Ворон кивает и протягивает ей руку. Она смотрит на него пытливым взглядом.

«Не бойся».

Она встает рядом с ним; он сжимает ее руку, и между их ладонями вспыхивает Золотой пистолет. На пальцах Эрис пляшет солнечное пламя. Ворон направляет ее кисть вверх, к небу. Сделав резкий вдох, он вдруг завывает – и в облака уносится сияющая пуля.

«Теперь ты готова, охотник».

Эрис нажимает на спусковой крючок – медленно, не веря, что оружие выстрелит. Атмосферу пробивает второй солнечный заряд. Ворон смеется. Они стреляют снова и снова, с воем выпуская накопившееся напряжение, пока наконец даже Эрис не начинает улыбаться.


II. Смерть и дезертирство[]

«Сколько, Таурун?» – устало спрашивает Каятль.

Воздух звенит от напряжения. С того момента, как имперский флот окружил «Левиафан», уже три фрегата переметнулись на сторону Калуса. Сейчас пришло известие, что за ними последовал четвертый.

Каятль начинала эту кампанию с огнем в сердце. Теперь она чувствует лишь холод и опустошенность.

«В общей сложности двести пятьдесят солдат, императрица», – отвечает Таурун.

«Нужно атаковать! – внезапно вскрикивает Ка'аург, ударив кулаком по столу. – Все остальное посчитают проявлением слабости!»

По рядам советников Каятль прокатывается возбужденный ропот. Только валус Фордж хранит молчание.

«Бездействие нестерпимо, – заявляет Та'арек. – Наши воины грезят о славных битвах, а не об оцепенении блокады».

«Даже если в этих битвах им придется воевать за Калуса», – усмехается Ка'аург. Имя он не произносит, а выплевывает, словно сгусток желчи.

Каятль охватывает приступ горькой ярости. За годы правления отца, ознаменовавшиеся тотальным упадком, армия Кабал стала вялой и безынициативной. Каятль стремилась быть предводителем иного рода. Но ее народ по-прежнему не находит себе места – теперь уже среди звезд. Возможно, перебежчикам ближе удовольствие верной смерти, чем агония непредсказуемой борьбы за выживание. А может, она просто очередной правитель, ведущий империю к краху.

«"Левиафан" вернулся без предупреждения, – провозглашает Каятль. – Мы не знаем, что еще укрыто от нашего взора. Возможно, скоро эта блокада сменится таким побоищем, на какое никто из нас не рассчитывал. А до тех пор мы будем держать оборону».

Ее тон не терпит возражений. Советники покидают зал, благоразумно оставив другие замечания при себе. Саладин кивает ей, словно говоря этим, что он – и только он один – согласен с ее решением.

Каятль не знает, согласна ли она сама.


III. Воспоминание[]

В кабинете Завалы тихо: слышно только, как бьют друг о друга крохотные стальные маятники на его столе. Рахул как-то сказал ему, что это «колыбель Ньютона»: изобретение, созданное еще до Золотого века и названное в честь одного из величайших ученых человечества. Эта безделица – все, что осталось от наследия, которое поглотил Коллапс и последовавшая за ним Темная эпоха.

Как было со многими вещами.

Завала, снедаемый чувством стыда и вины, стоит у окна и молчаливо созерцает Странника. В этот момент раздается стук в дверь.

«Войдите», – говорит он через плечо.

Мгновением позже в комнату заходит Аманда Холлидей. Вокруг глаз – темные круги, а плечи согнуты под тяжестью незримого бремени. Ее не преследуют кошмары, но вид у нее загнанный. Завала уверен, что, с учетом обстоятельств, сам он наверняка выглядит не лучше.

«Привет», – тихо произносит Аманда. Она пересекает комнату, опирается о стол и тоже окидывает взглядом Город.

Они долго стоят в тишине, наблюдая за вереницей гражданских судов, снующих между зданиями. Щелканье маятников отмеряет текущее время.

«Последний город, – шепчет Аманда. – Жаль, мои родные этого уже не увидят».

«Мне тоже жаль», – печально отвечает Завала.

«Они бы тебе понравились, – грустно улыбается Аманда. – Очень упрямые, но очень добрые. Сделали все, чтобы я смогла добраться до Города. Я не встречала людей храбрее».

«Преданность делает храбрым, – изрекает Завала почти машинально. Он отворачивается от окна и бросает взгляд на полку, где под стеклом покоится треснувшая белая маска. – Храбрость делает жертвенным. А жертвенность…» – Его голос, дрогнув, стихает.

«…Стоит того, если мы жертвуем собой ради любимых, – заканчивает за него Аманда. – У моих родителей не было Света. Но у них была я».

Она смотрит на него; ее глаза лучатся светом. «Нам не дано жить вечно. Но если будет жива память о нас, это тоже своего рода бессмертие».

Аманда смеется и всхлипывает одновременно. «Извини. Не хотела утомлять тебя болтовней».

«Не извиняйся, – отвечает Завала с едва заметной улыбкой и грустным вздохом. – Жаль, я не могу отплатить тебе тем же».

Он отступает от окна, опирается о стол рядом с ней, и они погружаются в уютное молчание, глядя на Странника и Последний город. Маятники на столе продолжают щелкать. Эхо жизни, закончившейся давным-давно.


IV. Простить или забыть[]

«Ниик говорит, тебе нужен ответ на некий вопрос, – начинает Митракс. – Присаживайся, пожалуйста».

Аманда кивает и придвигает раскладной стул к очагу. Она в квартале эликсни впервые со вторжения вексов. Тени и отблески пламени играют на потрескавшемся бетоне пола, освещают сплетения арматуры стен.

«Да, – тихо говорит Аманда. – Я… Это насчет Сэйнта. Так сказать».

Прежде чем продолжить, она делает глубокий вдох. «Все жители Последнего города слышали истории о нем. Черт, да мы называли его Разрушителем келлов. И Во… – она осекается, не желая произносить имя. – Говорят, ваш народ тоже дал ему прозвище».

Митракс утвердительно хмыкает, устраиваясь на стуле поудобнее. Аманда нервно сплетает пальцы.

«Как вы его простили?» – Ее голос едва слышен, но слова пронзают холодный вечерний воздух.

«Простили не все, – печально отвечает Митракс. – По сей день некоторые в Доме Света избегают его. Те, чьих близких погубила его ярость. Пусть он готов отдать за них жизнь, никакой его поступок не заставит этих эликсни забыть о перенесенных муках».

«И что, они так и будут… ненавидеть его? Вечно?»

Митракс тяжело выдыхает в свой аппарат. «Обретем мы прощение или нет, зависит не от нас, – говорит он. – Это решение принимают те, кому причинили боль. Каждый делает такой выбор сам».

Аманда кивает про себя. «Я боялась услышать от тебя что-нибудь в таком духе», – с грустью произносит она.

Собравшись уходить, она в последний раз бросает взгляд на Митракса.

«Что заставило тебя простить Сэйнта?»

Келл Света откидывается на спинку стула и смотрит в огонь, словно пытаясь отыскать что-то среди золы.

«Я тоже хочу заслужить прощение», – тихо отвечает он.


V. Сожаления[]

«Ваши сожаления не отступят, императрица».

Эти слова не дают Каятль покоя, словно затесавшиеся под броню песчинки. Пусть «Авангард» сам пользуется гнусным колдовством Улья; она поклялась, что одолеет кошмар Гоула в честном поединке и сожжет воспоминание о нем на костре победы.

Этот выбор стал еще одним поводом для сожалений.

Тишину в зале нарушает сиплый голос: «Вызывали?»

Каятль оборачивается и видит, как на мостик флагманского корабля вступает Саладин Фордж. Солдаты почетного караула отдают ему честь и расступаются, освобождая путь. Она приветствует его кивком.

«Что ты думаешь об Эрис Морн?» – спрашивает Каятль.

Саладин вскидывает бровь. «На ее долю выпали невообразимые страдания. Но она выжила. Она сумела выкарабкаться из этой черной ямы и вернуться в Башню».

«А как ты относишься к тому, что она использует колдовские чары Улья?» – цедит Каятль.

«Из-за этого многие поначалу ей не доверяли. Но если бы не ее… познания, Последний город уже давно бы пал под натиском Улья», – отвечает Саладин.

«И это оправдывает применение столь мерзкой силы?»

Поначалу Саладин ничего говорит. Вместо этого он обращает взор на иллюминатор: на флот Кабал, расположившийся вокруг «Левиафана».

«Никто не протестовал против союза с вашей империей яростнее, чем я. – отвечает он спокойным, взвешенным тоном. – Я ненавидел Кабал. А теперь я служу вашим военным советником».

Он снова переводит на нее глаза. «Ваши солдаты пользуются тем же оружием, которым они убивали Стражей в ходе Красной войны. Но это не делает вас моим врагом. Так же как и магия Улья не делает вашим врагом Эрис».

Каятль бросает взгляд на почетный караул. Когда Саладин только присоединился к военному совету, гвардейцы смотрели на него со смесью подозрения и неприязни. Теперь в их глазах читается почтение, каковое и должен вызывать титул валуса. Гоул бы такого ни за что не потерпел.

Но она – не Гоул. И об этом она не жалеет.

«Откройте канал связи со ШЛЕМом, – приказывает она. – Мне нужно переговорить с "Авангардом"».


VI. Пропаганда[]

//СООБЩЕНИЕ ЗАПИСАЛ: ТЛ-СПЛАЙС-332410205//

//ИСТОЧНИК СИГНАЛА: НЕИЗВЕСТЕН//

//КОНЕЧНАЯ ТОЧКА СИГНАЛА: ШИРОКОПОЛОСНЫЙ_ОТКРЫТЫЙ_КАНАЛ//

//ИЗ ПРЕДСКАЗАНИЯ О КАЛУСЕ, СВЕРГНУТОМ ИМПЕРАТОРЕ КАБАЛ//

Мои верноподданные! «Стражи» полагают, что одержали победу над вашим великим императором. Какая глупость.

Они смотрят на груды тел, и думают, что победили; смотрят на кровь и масло, которыми сочатся поля сражений, и думают, что завоевали эти земли. Подобно Кабал прежних лет, они покоряют одну планету за другой, не задумываясь о тех, кто оказывает им сопротивление.

Но я не столь жесток. Народы, которые я привел под наше крыло, были осыпаны богатствами в награду за службу Кабал… как и вы ныне. И так будет всякий раз, когда вы исполняете мое повеление.

Некоторые из вас родились здесь. Вы молоды, и своей рукой я наделил вас щедрым даром: жизнью, полной славных битв и пышных пиршеств. Вы сражаетесь с ненасытностью бывалых гладиаторов. Вы воюете за свой дом… наш дом. Мне отрадно называть вас своими детьми.

Другие пришли ко мне от моей вероломной дочери, которая зовет себя императрицей, хотя я еще жив. Какая заносчивость. Какое неуважение. Вы видели, как ее беззубые планы привели к падению Торобатла. Вы видели, как она отринула традиции Кабал, чтобы присягнуть на верность Городу и их Свету. Она сражается бок о бок с теми, кто убивает ваших братьев, в то время как я подчиняю их своей воле. Кто из нас настоящий лидер? Ответ ясен. Если бы только она последовала за мной, как вы…

И наконец, самые благородные из моих воинов: вы, кто служил императору с самого начала, кто потучнел от силы в изгнании. Мы с вами одной крови. Столько, сколько вы пролили ее ради меня, я пролью ради вас. Моя плоть, мои богатства, мои кубки с царским вином – все это ваше. Вас почитают больше всех, и когда новые Кабал встанут перед лицом вечности, вы будете в числе первых.

До меня дошли слухи, которые вы повторяете шепотом, мои подданные. Слухи, которыми вас потчуют наши враги. Ваша надежда на то, что меня не сокрушили, оправданна, ибо я живее всех живых. Вы боитесь, что мы потерпели крах, но это утверждение совершенно не соответствует истине.

Вы задаетесь вопросом: дух ли я? Стал ли я чем-то отличным от Кабал, вознесся ли, как Акрий, когда он обхватил дланью солнце? Позвольте мне утолить ваше любопытство: да, со мной произошло все то, что вы себе представляли, – и много больше.

Стражи верят, что одержали победу, но скоро они узрят истину, которую с таким упорством игнорировали: путь долог, но привести он может лишь к одному исходу. Они помогли мне утвердить планы в основании Вселенной. Их жалкие нападки, несмотря на потери среди моей драгоценной команды, не помешают нам осуществить задуманное.

Посему, мои воины… я даю вам следующий наказ: защищайте «Левиафан». Не давайте пощады тем, кто вторгается в покои вашего дома. Это последнее поручение, которые вам необходимо выполнить, прежде чем вы сможете занять свое место подле меня.

Я не обещаю, что каждый солдат Кабал на борту «Левиафана» уцелеет в этом странствии, но под моим любящим взором вы будете жить и умирать, познав величие. Чего еще может желать воин, кроме яркой жизни и славной смерти? Разве я не обеспечил вам то и другое?

  • Из уст Амсот, верховного писаря на службе непокоренному императору Калусу, сдержать которого никому не под силу:

Возрадуйтесь! Славьте вознесшегося Калуса. Ибо он хранит вас в своей памяти, и там вы никогда не умрете.


VII. Наследие[]

Калус видит ее такой, какой она осталась в его памяти. Юной и одаренной, энергичной и амбициозной. Полной мечтаний еще более грандиозных, чем у него.

Ее рвение пугает его. Она воображает свершения, о которых он не смеет грезить, опасаясь неудачи.

Кошмар знает об этом страхе. Его юные глаза встречают взгляд Калуса и впиваются в душу, срывая покров со стыда. Эти глаза видят его таким, каков он есть: свергнутый правитель, заживо погребенный в золотом саркофаге и обреченный гнить в изгнании. Ему на смену пришла та, кого любят больше, чем любили его.

«Вечно требуешь, чтобы тебя обожали, – цедит кошмар с лицом его дочери. – Даже от Свидетеля».

«Молчи», – приказывает Калус. Он инстинктивно тянется к чаше, но той давно уже нет рядом.

«Он отвернется от тебя. Так же, как Кабал. Так же, как Призрачный Примас».

Кошмар Каятль улыбается – алый, любезный, исполненный ненависти. «Так же, как твоя дочь».

«Я сказал, молчи», – рявкает Калус.

Смех дочери ранит его, словно клинок промеж ребер. Как было всегда.

«Никто не слышит твоих указов. Никто не подчиняется».

Ее голос заполняет его покои и пронизывает каждый закуток его сознания.

«Теперь она – императрица. А ты – ничто».

«Я ее породил, – ревет он. – Я, Калус, величайший император со времен Акрия. Все, что было до меня, – лишь прелюдия. Все, что будет после, – мое наследие. Я само солнце!»

«Умирающее солнце мертвого мира. Наследие из пепла, которое Каятль развеет, словно ветер».

«Ей ни за что меня не превзойти!» – рычит он.

«Она уже тебя превзошла, – нараспев произносит кошмар. – И скоро тебя забудут».

На морщинистом лице Калуса отражается боль и тоска. Кошмар неправ, думает он. Каятль никогда не станет великим лидером. Он об этом позаботится.

Даже если цену должно будет заплатить все сущее.

Advertisement